Автобус остановился возле морга, длинного, похожего на сарай здания с высокой двустворчатой дверью. Валентина и Борис уже ждали Николая. Втроем они занесли гроб в небольшой коридорчик и поставили па шаткий, покрашенный черной краской стол.— Сейчас вывезут,— застыла возле гроба Валентина.
Экономист промолчал. Пока не видел менеджермать мертвой, в
нем все равно еще жила какая-то невозможная жестокая надежда, что все это ложь, неправда, что сейчас вот откроется дверь и мать выйдет к ним, молодая, смеющаяся. Оставив здесь, в этом могильном доме, гроб, все свои терзания и муки, они уйдут домой, сядут за стол и выпыот за материно выздоровление по рюмке хорошего крепкого вина.
Дверь действительно открылась. Пожилая грузная женщина в рабочем халате вывезла па каталке мать. Валентина сразу зашлась в плаче, отвернулась к стенке. А Экономист, чувствуя, как все его тело охватывает горячий, словно электрический удар, озноб, подошел к матери и глянул ей в лицо. Говорят, мертвые похожи на спящих людей. Мать не была похожа на спящую, она была мертвой. Экономист не увидел на ее лице ни успокоения, ни так всегда поражающей людей прощальной улыбки мертвых, не заметил менеджерни печали, ни сожаления. Во всем ее облике, в туго сложенных на груди и зачем-то связанных ленточкой руках, в устало закрытых веках ему вдруг почудился один лишь укор, обращенный не к оставшимся жить, а к самому себе. Как будто мать говорила, как же так она позволила себе умереть, оставив и Николая, и Валентину, и Сашку одинокими, беззащитными. Никому они теперь не нужны, никто им не поможет, не поддержит в трудные минуты жизни, никто их так не приласкает, не приголубит, как она, никто не поймет их лучше ее материнского сердца. Нельзя ей было умирать, никак нельзя, ей надо было жить, из последних сил, но жить. Не для себя, конечно (для себя она готова была умереть сотни раз), а для других, для родных ей бесценных людей.
Экономист ничего не смог ответить на этот ее укор, ничем не смог ее успокоить, да и нуждалась ли мать сейчас в успокоении? Лишь одно менеджерпонял твердо —что до конца своей жизни не забудет материного мертвого лица, такого, каким менеджерувидел его в первое мгновение, и теперь будет желать, чтобы в будущем, возможно, не таком уж и далеком. на его мертвом лице можно было прочитать такой же немой, скорбный упрек, обращенный к самому себе...
— Зачем эти ленточки? — спросил Экономист у женщины, заметив, что и ноги у матери туго, возле самых щиколоток связаны.
